Никакого угона МРС-265 из Владивостокского рыбокомбината, как об этом сообщили некоторые местные газеты не было.

Более того, злосчастный сейнер даже не выходил в море - он был просто перешвартован от одного комбинатовского причала к другому. Перешвартовку произвела одна фирма, которую следственные органы пока не называют, закупившая судно у компании “Дикчер” и посадившая на него свой экипаж. Продавец, однако, посчитал, что юридически сделка не завершена, и поднялся шум…

Таким образом, криминала в происшествии нет, “разборка” между двумя партнерами - дело арбитражного суда.

Об этом в прокуратуре Советского района.

Наш корр.

Рассказ

***

…В штормовое холодное утро с 8-00 механик Мартинас должен был принимать вахту от своего помощника, недавнего выпускника рыбного училища Петра Меньшова. Но и перед вахтой он всю ночь не спал и два раза бегал проверять молодого засоню. А шторм в ту ночь разыгрался сильнейший и даже смертельно уставший человек не смог бы заснуть в такую погоду. Судно валяло с борта на борт, бак принимал мощнейшие удары гиганстких валов, так что в машинном отделении один из дизель-генераторов сорвало с фундамента. Рефрижератор, меняя курсы, упорно шел в порт. Моряки делали каждый свое дело. Рвались крепления, оттяжки - матросы заменяли их новыми, на мачте сорвало прожектор - электрики наладили еще более мощный, на камбузе опрокинулся бак с борщем - заварили новый. Все это было для моряков привычно, хотя, если признаться, каждый в душе испытывал тайный страх перед стихией и вечером, расклиниваясь в кубрике на палубе между койкой и переборкой, не забывал положить под голову рыжий спасательный жилет и промасленную, пеструю от краски, российскую, незаменимую телогрейку.

Апполинарий, зная от капитана о приближении шторма еще накануне, натянул по обоим бортам судна стальные тросики, которые соединяли надстройку и рефотделение, находящееся в центре судна. Пристегнувшись карабином на страховочном поясе, любой из команды мог проскочить опасный участок без боязни быть смытым за борт.

В то утро Апполинарий не смог даже побриться, что делал регулярно. Переодевшись в старый американский комбинезон, он спустился в кают-компанию. Там было пусто. Буфетчица Марья Семеновна безуспешно пыталась расставить на столах, покрытых мокрыми скатертями посуду и приборы, а очередной удар волны сметал ее хозяйство на палубу. Партинас выпил стакан чаю, с сочувствием покачал Марье Семеновне головой и, покрепче затянув свой страховочный пояс двинулся к выходу.

Прежде он решил подняться на мостик, куда ритуально, каждое утро заглядывал поздороваться, обменяться новостями с вахтенными и капитаном.

- Здорово, Апполинарий Палыч, - приветствовал его молодой румяный старпом Ильюхин. - Как там твое хозяйство, не развалились компрессоры? А то вон машинная команда всю ночь авралила.

- За меня не боись, Сергей Викторович, - потряс кистью руки механик, - у рефов всегда все в порядке и без авралов.

- Ну, ну, так держать, - сказал, оторвавшись от экрана локатора капитан. - Шторм настоящий!

Апполинарий вышел на крыло мостика. Море вокруг кипело, как в гигантском котле, огромные черные валы поднимались выше надстройки. Судно проваливалось между ними и, казалось нет уже на свете никакой силы, способной вернуть его обратно, но через какие-то секунды оно вновь взбиралось на самый гребень волны. Корма оголяется, гребной винт, оказавшись на воздухе, набирает обороты, сотрясая весь корпус, через мгновенье все повторяется вновь и вновь. Удивительно, но это судно, построенное опытными карабелами и мореходами в Швеции, отыгрывалось практически на любой волне. Имея плавные классические формы обвода корпуса, рефрижератор, как прекрасная женщина, имеющая великолепную фигуру, кокетливо играл и лавировал между волнами, виляя кормой, показывая всю свою независимость перед грозным штормом. Недаром в английском языке любой “шип” пароход - женского рода.

Апполинарий, как и все моряки, любил суда этого типа, тем не менее, спускался на палубу очень осторожно, руководствуясь старой мудростью. Все, что может случиться - случается. А что не может случиться - тоже случается.

В иллюминатор двери он проследил, как очередная волна прокатилась через палубу и трюма. Заскрежетали цепи, скобы, подпрыгнули, как детские мячики, многотонные кранцы, словно струны натянулись и запели страховочные концы, оттяжки на стрелах, крепежи на кранцах. На мгновенье палуба освободилась от воды. И в тот же миг Апполинарий с резвостью подростка выскочил на воздух, щелкнул карабином и рванулся по направлению к баку между комингсом трюма и мирно лежащими кранцами. И здесь случилось непредвиденное, а именно то, что, увы, случается иногда в настоящий двенадцатибальный шторм. Судно покатилось с волны, резко изменив курс, и новая, не просчитанная ни опытным капитаном, ни видавшим виды рефмехаником, волна накрыла судно. Стальные крепежи на кранцах оглушительно выстрелили и тут же свободные кранцы, словно освободившиеся узники, с жестокой легкостью припечатали несчастного Мартинаса к комингсу трюма.

Апполинарий, прижатый кранцами, не потерял сознание, он просто перестал чувствовать свое тело. Увидел свинцовое небо над собой, испуганные чьи-то лица, смотрящие через стекла иллюминаторов в его сторону, затем вдруг услышал, донесшийся издалека, сильный протяжный стон, перекрывающий вой ветра. “Альбатрос” - догадался механик, - да, он слышал, так кричат альбатросы во время шторма. И провалился во тьму.

С мостика уже увидели все происходящее на палубе, а также с содроганием услышали предсмертный крик, но не альбатроса, это был стон, больше напоминающий рев раненого животного. Капитан рванулся к штурвалу, дал лево на борт, развернув судно на волну, затем со звоном сбросил телеграф на малых ход.

- Все на палубу, спасайте человека! - сорвав голос, заорал он.

Двое перепуганных матросов с ловкостью акробатов скатились по трапам на палубу.

Все нутро судна грохотало. В каютах падали холодильники, телевизоры, сорвавшись со своих штатных, прикрученных гнезд, в кладовках инструменты и запчасти летали из угла в угол. Плотно уложенные ящики с мороженой рыбой в трюмах и то, казалось, нашли свободное пространство и выдавливали своими восемью тысячами тонн борта и переборки. Две стрелы с оборванными оттяжками, вырванные из своих креплений, с грохотом гуляли по палубе от одного борта к другому, сметая все на своем пути. Но на это уже никто не обращал внимания, все кинулись на палубу.

***

…Петр Меньшиков с нетерпением ждал конца своей вахты. Его тошнило, хотелось лежать и ни о чем не думать. Он знал, что рефмеханик, как всегда придет на смену чуть раньше, чтобы поучить салагу и на всякий случай раздолбать, как положено. Поэтому он еще раз проверил все показания приборов и датчиков, заполнил вахтенный журнал, до блеска выдраил пульт управления и палубу в рефке и стал наблюдать в иллюминатор за выходом из надстройки.

Все, что произошло с дядей Пашей он увидел отчетливо, ясно, как в японском телевизоре. Ужасное произошло так быстро, а Петру показалось, что страшная картина остановилась. Петр увидел медленно надвигающийся черный вал волны, перекошенное до неузнаваемости лицо механика, вылезшие из глазниц кровавые глаза. Он не успел ничего сообразить, а ноги сами уже несли его на палубу. Забыв про страховку, Меньшов подхватил стодвадцатикилограммовое, изуродованное тело механика под мышки и, словно ребенка, перекинул его по палубе в надстройку. До лазарета было не более десяти метров, но подоспевшие матросы и мотористы с трудом доволокли расплывшееся тело Мартинаса до койки. Старпом Ильюхин, передав вахту третьему помощнику, мигом спустился вслед за всеми в лазарет. Он приложил свои пальцы к сонной артерии раненого. Артерия, обдавая жаром руку билась, как трепещет сердечко у зажатой в руке маленькой пташки. На судне штатного врача не было, поэтому старпом по распоряжению начальника пароходства выполнял обязанности и терапевта и хирурга, хотя, по правде говоря, не мог взять пеленг ни в болезнях, ни в лекарствах.

- Жив дядя Паша, - произнес он, - жаль, что у меня в аптечке ни наркотиков, ни обезболивающих нет, только димедрол. Старпом виновато оглянулся на подошедшего капитана. - Не дают в рейс, боятся, что наркоманить начнем.

Тут все услышали животный хрип. У дяди Паши изо рта надулись пузыри, пошла желтая пена. Он открыл глаза, пытаясь что-то сказать.

- Очень больно… Пить, - прошептали синие губы.

Петр Меньшиков простынею протер своему начальнику рот, смочил губы водой. Один из матросов начал было снимать штаны с Мартинаса, разбухшие от воды, крови и зловонной жижи, выдавленной ударом, но протяжный стон остановил его. Капитан наклонил голову к уху механика и громко спросил его:

- Ну что, потерпишь до дома? До Северокурильска восемь часов ходу, но там я не уверен, что тебя быстро переправят на берег в больницу. До Владивостока - сутки. Скорая будет ждать у причала, я уже связался с берегом.

- Домой, - прошептал механик.

- Слушай, чиф, болит у него, может хоть спирт или водка есть? - спросил капитан.

- Ничего, - развел руками старпом. - Сухой закон на судне. Вы же сами предупреждали экипаж за грамм спиртного или запах - моментом списывать любого. - С заметной иронией он добавил. - А у вас, помнится, коньячок был фирменный, потчевать наше высшее начальство, может еще осталось?

- Точно, чиф, давай, дуй ко мне в каюту, в холодильнике найдешь, - сказал капитан. Скоро старпом появился с бутылкой армянского коньяка в руке.

- Поздно, - капитан сел на банку, опустив голову на руки.

- Давай, Ильюхин, приведи дядю Пашу в порядок, упакуй как следует.

Апполинарий Мартинас умер, как потом выяснилось, от болевого шока. Нашлось бы спиртное или наркотик…

Умереть ему надо было еще там, на палубе, но здоров был латыш, не умер сразу. Полураздавленный, он грезил все о той же далекой родине, о будущем домике, который купит там. И, услышав знакомый стон альбатроса так и ушел во тьму.

Уже окоченевшего, его как смогли обмыли, завернули в брезент, обтянули новеньким пеньковым кончиком и положили в холодный трюм, о комингс которого его раздавило, Уложили его среди ящиков с минтаем, треской, камбалой.

Во Владивостоке на причал его выгрузили первым. Без волокиты и чиновничьих формальностей, как принимают почетного гостя. Положили так, чтобы не мешал выгрузке. И уже никто, кроме вахтенного не обращал внимания на что-то завернутое в брезент.

Ждали жену с дочкой. Они приехали на скорой помощи. Старпом Ильюхин спустился по трапу и о чем-то переговорил с ними. Затем мать с дочерью, которая несколько раз украдкой, со страхом взглянула на завернутое в брезент тело отца, прижалась к матери и они быстро зашагали на выход из порта.

- Ну что, жена? - мрачно спросил капитан.

- Да что, обычное дело. Сами, говорит, загубили, сами и хороните. А я пошла страховку оформлять. У нее, дескать, денег на это мероприятие не предусмотрено.

***

- Да, с Мартинасом и с его женой вроде все ясно. Как говорится, отплавался, - сказал капитан, недобро поглядывая вслед удаляющимся женщинам. - А вот нас как встретят в таком виде? - Он покосился на санитарную машину, в которую на носилках запихнули ни кому не нужное тело.

- Пойдем, Серега, выпьем коньячку за упокой души Апполинария Мартинаса, - он обнял старпома. - Хороший был моряк, этот дядя Паша, но тосковал по земле, а море его не отпустило.

Прошла очередная и очень нелегкая декабрьская неделя в наших промысловых экспедициях. Ее не миновали шторма, досталось рыбакам и в Охотском и в Беринговом морях, но люди трудились. И порой, очень успешно.

К числу бесспорных удач следует отнести две сельдевые путины. Одна из них, проходившая в Олюторском проливе, закончилась вначале декабря. Там был полностью выбран лимит, установленный наукой и рыбводом. А 15 декабря закончилась и более крупная сельдевая путина в Охотском море. И тоже завершилась она полной выборкой отпущенных квот. Правда, к огорчению рыбаков упала цена на рыбу, но этого и следовало ожидать. Ведь уже давно мы так успешно не трудились на этом объекте. Теперь же часть судов, добывавших сельдь, перейдет на промысел минтая, а некоторые суда вернуться домой.

Восемь крупнотоннажных судов ловили минтай в Беринговом море. Уловы их 15 и 16 декабря составляли в среднем по 50-60 тонн рыбы в сутки. Стабильно, как всегда, работали ярусники, которые даже несмотря на непогоду, были с приличным уловом трески и палтуса. Эту, по сути круглогодичную экспедицию, можно смело отнести к безусловным удачам рыбаков в конце 90-х годов. К тому же рыба, пойманная на крючки, имеет значительные преимущества перед той, кого ловили тралом.

Продолжается наращивание добывающего флота на самой главной в году зимней минтаевой путины в Охотском море. Там на 16 декабря было уже 34 крупнотоннажных судна и 21 среднетоннажный траулер. Последние, кстати, добыли 15 декабря 115 тонн сырца, но и в предыдущие дни добывали в среднем по 25-30 тонн рыбы в сутки. Даже невзирая на непогоду.

Результаты крупнотоннажников, разумеется, более солидные. Они ловили по 40-50 тонн рыбы на судно в сутки, а в удачные погожие дни - и побольше. Замечу, что работает флот по квотам 1997 года. Самый же “сенокос” начнется с января нового года, хотя квоты на добычу охотоморского минтая несколько урезаны по сравнению с годом нынешним.

Продолжается добыча краба в Охотском море. В этой экспедиции, расположенной в двух подрайонах Охотоморья, действует сейчас 27 судов, имеющих лимиты на отлов этого прекрасного обитателя морских глубин. В зависимости от типа судна они ловят в среднем по 2-4 тонны краба в сутки. Краболовам тоже достается от штормов и циклонов. Но они все-таки меньше зависят от них.

…Итак, путины действуют, жизнь в наших морях продолжается вопреки всем штормам.

С. ШТЕЙНБЕРГ.

Живой, подвижный, даже спортивный мужик в полупиратском таком берете ни свет ни заря машет косой под нашими окнами, собирает банки, бутылки, зимой сгребает снег широченной лопатой. А рядом - с ведром и метлой - жена его. Даже по выходным! И ни разу не слыхал я ни словечка матерного, вполне нами заслуженного, в такие вот субботники МАЛЫГИНЫХ под нашими балконами. И хоть время нынче “дегероизированное”, не могу удержаться, чтобы не назвать их героями. Так, шутя-любя, и зову я их героями соцсоревнования. О них, реальных, соцреалистических моих героях, представьте себе, хочется даже стихами сказать:

Да, были люди в наше время!

Могучее, лихое племя,

Богатыри, не вы!..

Нынешнее племя, увы, по большей части торговое, былых героев не только не признает, но и обзывает по-всякому, выбирая из добрых пословиц самые недобрые: работа дураков любит, например. Ну да, раз ты умудрился надуть ближнего, возлюбив самого себя, значит ты - мудрый, ты можешь разбогатеть, не работая, а только так - надувательством, которое сейчас именуют и умом, и бизнесом, и коммерцией. Труд нынче не шибко в чести. Трудягу называют трудоголиком. Господи прости, чуть не алкоголиком…

Василий Григорьевич Малыгин чем-то, сноровкой ли флотской, походкой ли вразвалку, вызвал у меня серьезное подозрение. И тогда я возьми да и спроси у него: доводилось ли в морях трудиться?.. Во Владивостоке, в океанском городе, мужицкие судьбы, конечно, нередко повязаны с морем. Но тут оказалось больше: Малыгины и Малыгиными-то стали в море. Встретились они на плавзаводе “Чернышевский” тридцать с лишним годов тому и поженились. На старых плавзаводах, на скорую руку переделанных из транспортов, а потому безбытных, приспособленных лишь для работы, а не для жизни в море, была так называемая кубричная система: твиндеки трюмов разгораживали и превращали в кубрики, в каждом из которых обитало до полусотни человек. А все же давно известно: семьи, рожденные в море, как правило, крепки. Испытаны на прочность. Так и прошли по жизни Василий и софья плечо к плечу. Дети, внуки и даже правнук уже есть. Работали в море, после “Чернышевского”, и на “Василии Блюхере”, и на “Андрее Захарове”, он матросом, она укладчицей. Но - немного о дне сегодняшнем…

Люблю Владивосток и думаю, что временем чистота, спутник красоты, станет в нем не оазисом в пустине, а чертой общеприсущей. Для этого, господа-товарищи, нужно всего-то стать чистоплотней нам самим, детей своих приучить не пачкать не только в штаны, но и в подъездах.

Увы, знаю, конечно, что призывами тут не обойтись. Мы умудрились уронить уровень общей культуры настолько, что ее подъем теперь обойдется нам очень дорого. Уронили, как говорят на флоте, ниже ватерлинии, то есть дальше просто некуда. Хозяева жизни, молодые нуровиши, “крутые”, как называют их, они же не с Марса к нам явились, мы сами их породили - впрямую или косвенно, молчанием своим, неучастием, попустительством, той самой “хатой с краю”. Свое неприятие построенного нами строя они выражают отказом и от самой родины, и от родного языка, и от норм морали. Они швыряют из окон своих “тойот” и “мерсов” банки из-под пива, пачки от сигарет и жвачек, валом валят цветной свой импортный “рабиш” вокруг себя, вокруг своих домов и дач. И зарастаем мы мусором по щиколотку, по колена, по плечи. Что дальше, а?..

А дальше - кранты, то есть чума и холера, мор всеобщий. Когда наши “отцы-радетели” инспирировали забастовку мусорщиков и завалили столицу края, коим вроде бы правят, зловонными горами мусора, когда едва не начали править у нас крысы и чума, редко можно было найти среди мусорных сопок, так сказать, равнинное место - не завленное банками, склянками, тряпками, дерьмом, растоптанным, растасканным по улицам, по подъездам. “Всеобщий мор” я сказал. Нет, не всеобщий. Наш дом N18 на улице Днепропетровской, что на БАМе, даже в те жуткие времена оставался таким равнинным местом, оазисом чистоты. Сам Господь будто послал нам ангелов-хранителей в лице Василия Григорьевича и Софьи Григорьевны Малыгиных. Если в разгар лета под окнами ваших домов вымахала двухметроворостая полынь-трава, в зарослях которой только к осени увидите вы залежи битых бутылок, окурков и прочей дряни, отравляющей атмосферу и вид, если зимой сугробы, сначала-то белые, а позже-то черные, подпирают ваши окна да балконы, то у нас, простите, этого нет и быть не может. И именно благодаря им, Григорьичу и Григорьевне, мужу и жене, добрым нашим дворникам! Между прочим, за все за это, за уборку то есть снега и за сенокос, им не платят ни-че-го. А платят им лишь за уборку нашего с вами “рабиша”, цветного импортного и серого отечественного, в котором без них мы с вами потонули бы, как в трясине…

Откуда в наше время взялись эти Гераклы, победители авгиевых конюшен? Гераклы, которых я называю героями соцсоревнования. Да, есть у них регалии, свидетельствующие о том, сохранились с тех еще времен. Но главное, конечно же, не это. Главное - то, что многие сейчас чураются и не хотят признавать за добродетель. Больше того - вытравливают из себя сознательно, борются с ней денно и нощно в себе, в детях своих и даже во внуках!.. Я говорю о Совести. Работать не за страх, а за совесть - помните, когда-то говаривали так? Вот герои мои, впитав сию заповедь с молоком матери, героями соцсоревнования были и, представьте, остаются ныне. Вам смешно? Смейтесь на здоровье. Но радостнее всех смеются дети нашего дома, играющие на чистых, не погребенных под сопками мусора площадках…

После работы на плавзаводах Малыгины приземлились, нужно было вить гнездо на берегу, воспитывать детей. Но не сиделось матросу в гнезде. Пошел он на танкерный флот. Ходил на “Москальво”, “Комсомольце Приморья”, “Айоне”, “Бердске”. Кто работал с ним, тот помнит коренастого и горячего в работе матроса Василия Малыгина, тем сообщаю по секрету: 22 декабря ему исполняется ровно шестьдесят. Поздравьте его с совершеннолетием! ЖЭУ-24, где он работает, находится на владивостокском БАМе, на улице Ульяновской, 10/3. На пенсию он не собирался, а после выборов вышел собирать бумажные кандидатские, пардон, морды с их велеречивыми лозунгами-заманухами: “Я подниму Россию (Приморье, Советский или там Первомайский район) с колен!..”

Ах, как мечтаю я об одном-единственном: всем нашим власть имущим и этим всем к той власти рвущимся поиметь хотя бы десятую долю совести и трудолюбия дворников Василия Григорьевича и Софьи Григорьевны МАЛЫГИНЫХ!

Б. МИСЮК.

Около пяти часов утра 14 декабря в бригаду пограничных кораблей на Шикотане поступило сообщение: в море терпит бедствие рыболовный сейнер “Алоид”. В жестокий шторм, при сильном ветре и снежных зарядах сейнер потерял ход, попытки экипажа завести машину оказались тщетными. В любую минуту могло случиться непоправимое…

Командир бригады отдал приказ идти на помощь рыбакам сторожевому кораблю “Буг”. В тяжелых условиях моряки-пограничники сумели пробиться к сейнеру, завести концы и отбуксировать его в бухту Малокурильскую.

Спасены 19 человек экипажа. Сейнер, приписанный к порту Холмск, принадлежит Северо-Курильскому ООО “Морепродукт”.

(По сообщению пресс-центра Тихоокеанского погранокруга).