Е. КНЯЗЕВ СТОН АЛЬБАТРОСА

Рассказ

***

…В штормовое холодное утро с 8-00 механик Мартинас должен был принимать вахту от своего помощника, недавнего выпускника рыбного училища Петра Меньшова. Но и перед вахтой он всю ночь не спал и два раза бегал проверять молодого засоню. А шторм в ту ночь разыгрался сильнейший и даже смертельно уставший человек не смог бы заснуть в такую погоду. Судно валяло с борта на борт, бак принимал мощнейшие удары гиганстких валов, так что в машинном отделении один из дизель-генераторов сорвало с фундамента. Рефрижератор, меняя курсы, упорно шел в порт. Моряки делали каждый свое дело. Рвались крепления, оттяжки - матросы заменяли их новыми, на мачте сорвало прожектор - электрики наладили еще более мощный, на камбузе опрокинулся бак с борщем - заварили новый. Все это было для моряков привычно, хотя, если признаться, каждый в душе испытывал тайный страх перед стихией и вечером, расклиниваясь в кубрике на палубе между койкой и переборкой, не забывал положить под голову рыжий спасательный жилет и промасленную, пеструю от краски, российскую, незаменимую телогрейку.

Апполинарий, зная от капитана о приближении шторма еще накануне, натянул по обоим бортам судна стальные тросики, которые соединяли надстройку и рефотделение, находящееся в центре судна. Пристегнувшись карабином на страховочном поясе, любой из команды мог проскочить опасный участок без боязни быть смытым за борт.

В то утро Апполинарий не смог даже побриться, что делал регулярно. Переодевшись в старый американский комбинезон, он спустился в кают-компанию. Там было пусто. Буфетчица Марья Семеновна безуспешно пыталась расставить на столах, покрытых мокрыми скатертями посуду и приборы, а очередной удар волны сметал ее хозяйство на палубу. Партинас выпил стакан чаю, с сочувствием покачал Марье Семеновне головой и, покрепче затянув свой страховочный пояс двинулся к выходу.

Прежде он решил подняться на мостик, куда ритуально, каждое утро заглядывал поздороваться, обменяться новостями с вахтенными и капитаном.

- Здорово, Апполинарий Палыч, - приветствовал его молодой румяный старпом Ильюхин. - Как там твое хозяйство, не развалились компрессоры? А то вон машинная команда всю ночь авралила.

- За меня не боись, Сергей Викторович, - потряс кистью руки механик, - у рефов всегда все в порядке и без авралов.

- Ну, ну, так держать, - сказал, оторвавшись от экрана локатора капитан. - Шторм настоящий!

Апполинарий вышел на крыло мостика. Море вокруг кипело, как в гигантском котле, огромные черные валы поднимались выше надстройки. Судно проваливалось между ними и, казалось нет уже на свете никакой силы, способной вернуть его обратно, но через какие-то секунды оно вновь взбиралось на самый гребень волны. Корма оголяется, гребной винт, оказавшись на воздухе, набирает обороты, сотрясая весь корпус, через мгновенье все повторяется вновь и вновь. Удивительно, но это судно, построенное опытными карабелами и мореходами в Швеции, отыгрывалось практически на любой волне. Имея плавные классические формы обвода корпуса, рефрижератор, как прекрасная женщина, имеющая великолепную фигуру, кокетливо играл и лавировал между волнами, виляя кормой, показывая всю свою независимость перед грозным штормом. Недаром в английском языке любой “шип” пароход - женского рода.

Апполинарий, как и все моряки, любил суда этого типа, тем не менее, спускался на палубу очень осторожно, руководствуясь старой мудростью. Все, что может случиться - случается. А что не может случиться - тоже случается.

В иллюминатор двери он проследил, как очередная волна прокатилась через палубу и трюма. Заскрежетали цепи, скобы, подпрыгнули, как детские мячики, многотонные кранцы, словно струны натянулись и запели страховочные концы, оттяжки на стрелах, крепежи на кранцах. На мгновенье палуба освободилась от воды. И в тот же миг Апполинарий с резвостью подростка выскочил на воздух, щелкнул карабином и рванулся по направлению к баку между комингсом трюма и мирно лежащими кранцами. И здесь случилось непредвиденное, а именно то, что, увы, случается иногда в настоящий двенадцатибальный шторм. Судно покатилось с волны, резко изменив курс, и новая, не просчитанная ни опытным капитаном, ни видавшим виды рефмехаником, волна накрыла судно. Стальные крепежи на кранцах оглушительно выстрелили и тут же свободные кранцы, словно освободившиеся узники, с жестокой легкостью припечатали несчастного Мартинаса к комингсу трюма.

Апполинарий, прижатый кранцами, не потерял сознание, он просто перестал чувствовать свое тело. Увидел свинцовое небо над собой, испуганные чьи-то лица, смотрящие через стекла иллюминаторов в его сторону, затем вдруг услышал, донесшийся издалека, сильный протяжный стон, перекрывающий вой ветра. “Альбатрос” - догадался механик, - да, он слышал, так кричат альбатросы во время шторма. И провалился во тьму.

С мостика уже увидели все происходящее на палубе, а также с содроганием услышали предсмертный крик, но не альбатроса, это был стон, больше напоминающий рев раненого животного. Капитан рванулся к штурвалу, дал лево на борт, развернув судно на волну, затем со звоном сбросил телеграф на малых ход.

- Все на палубу, спасайте человека! - сорвав голос, заорал он.

Двое перепуганных матросов с ловкостью акробатов скатились по трапам на палубу.

Все нутро судна грохотало. В каютах падали холодильники, телевизоры, сорвавшись со своих штатных, прикрученных гнезд, в кладовках инструменты и запчасти летали из угла в угол. Плотно уложенные ящики с мороженой рыбой в трюмах и то, казалось, нашли свободное пространство и выдавливали своими восемью тысячами тонн борта и переборки. Две стрелы с оборванными оттяжками, вырванные из своих креплений, с грохотом гуляли по палубе от одного борта к другому, сметая все на своем пути. Но на это уже никто не обращал внимания, все кинулись на палубу.

***

…Петр Меньшиков с нетерпением ждал конца своей вахты. Его тошнило, хотелось лежать и ни о чем не думать. Он знал, что рефмеханик, как всегда придет на смену чуть раньше, чтобы поучить салагу и на всякий случай раздолбать, как положено. Поэтому он еще раз проверил все показания приборов и датчиков, заполнил вахтенный журнал, до блеска выдраил пульт управления и палубу в рефке и стал наблюдать в иллюминатор за выходом из надстройки.

Все, что произошло с дядей Пашей он увидел отчетливо, ясно, как в японском телевизоре. Ужасное произошло так быстро, а Петру показалось, что страшная картина остановилась. Петр увидел медленно надвигающийся черный вал волны, перекошенное до неузнаваемости лицо механика, вылезшие из глазниц кровавые глаза. Он не успел ничего сообразить, а ноги сами уже несли его на палубу. Забыв про страховку, Меньшов подхватил стодвадцатикилограммовое, изуродованное тело механика под мышки и, словно ребенка, перекинул его по палубе в надстройку. До лазарета было не более десяти метров, но подоспевшие матросы и мотористы с трудом доволокли расплывшееся тело Мартинаса до койки. Старпом Ильюхин, передав вахту третьему помощнику, мигом спустился вслед за всеми в лазарет. Он приложил свои пальцы к сонной артерии раненого. Артерия, обдавая жаром руку билась, как трепещет сердечко у зажатой в руке маленькой пташки. На судне штатного врача не было, поэтому старпом по распоряжению начальника пароходства выполнял обязанности и терапевта и хирурга, хотя, по правде говоря, не мог взять пеленг ни в болезнях, ни в лекарствах.

- Жив дядя Паша, - произнес он, - жаль, что у меня в аптечке ни наркотиков, ни обезболивающих нет, только димедрол. Старпом виновато оглянулся на подошедшего капитана. - Не дают в рейс, боятся, что наркоманить начнем.

Тут все услышали животный хрип. У дяди Паши изо рта надулись пузыри, пошла желтая пена. Он открыл глаза, пытаясь что-то сказать.

- Очень больно… Пить, - прошептали синие губы.

Петр Меньшиков простынею протер своему начальнику рот, смочил губы водой. Один из матросов начал было снимать штаны с Мартинаса, разбухшие от воды, крови и зловонной жижи, выдавленной ударом, но протяжный стон остановил его. Капитан наклонил голову к уху механика и громко спросил его:

- Ну что, потерпишь до дома? До Северокурильска восемь часов ходу, но там я не уверен, что тебя быстро переправят на берег в больницу. До Владивостока - сутки. Скорая будет ждать у причала, я уже связался с берегом.

- Домой, - прошептал механик.

- Слушай, чиф, болит у него, может хоть спирт или водка есть? - спросил капитан.

- Ничего, - развел руками старпом. - Сухой закон на судне. Вы же сами предупреждали экипаж за грамм спиртного или запах - моментом списывать любого. - С заметной иронией он добавил. - А у вас, помнится, коньячок был фирменный, потчевать наше высшее начальство, может еще осталось?

- Точно, чиф, давай, дуй ко мне в каюту, в холодильнике найдешь, - сказал капитан. Скоро старпом появился с бутылкой армянского коньяка в руке.

- Поздно, - капитан сел на банку, опустив голову на руки.

- Давай, Ильюхин, приведи дядю Пашу в порядок, упакуй как следует.

Апполинарий Мартинас умер, как потом выяснилось, от болевого шока. Нашлось бы спиртное или наркотик…

Умереть ему надо было еще там, на палубе, но здоров был латыш, не умер сразу. Полураздавленный, он грезил все о той же далекой родине, о будущем домике, который купит там. И, услышав знакомый стон альбатроса так и ушел во тьму.

Уже окоченевшего, его как смогли обмыли, завернули в брезент, обтянули новеньким пеньковым кончиком и положили в холодный трюм, о комингс которого его раздавило, Уложили его среди ящиков с минтаем, треской, камбалой.

Во Владивостоке на причал его выгрузили первым. Без волокиты и чиновничьих формальностей, как принимают почетного гостя. Положили так, чтобы не мешал выгрузке. И уже никто, кроме вахтенного не обращал внимания на что-то завернутое в брезент.

Ждали жену с дочкой. Они приехали на скорой помощи. Старпом Ильюхин спустился по трапу и о чем-то переговорил с ними. Затем мать с дочерью, которая несколько раз украдкой, со страхом взглянула на завернутое в брезент тело отца, прижалась к матери и они быстро зашагали на выход из порта.

- Ну что, жена? - мрачно спросил капитан.

- Да что, обычное дело. Сами, говорит, загубили, сами и хороните. А я пошла страховку оформлять. У нее, дескать, денег на это мероприятие не предусмотрено.

***

- Да, с Мартинасом и с его женой вроде все ясно. Как говорится, отплавался, - сказал капитан, недобро поглядывая вслед удаляющимся женщинам. - А вот нас как встретят в таком виде? - Он покосился на санитарную машину, в которую на носилках запихнули ни кому не нужное тело.

- Пойдем, Серега, выпьем коньячку за упокой души Апполинария Мартинаса, - он обнял старпома. - Хороший был моряк, этот дядя Паша, но тосковал по земле, а море его не отпустило.