ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ ВЕРИТЬ…

Больше полдесятилетия не был я на Украине, где у меня - старший сын, брат и две самых родных могилы, отца и матери. И вот сажусь я на Киевском вокзале в Москве на скорый поезд и через несколько часов пересекаю (страшно сказать) государственную границу.

Наслушавшись страстей всяких про “зверство” таможенников и пограничников с обеих сторон, я спрятал в трусы триста “баксов”, что вез сыну, зарыл поглубже в белье бутылку “Уссурийского бальзама” и приготовился подороже, как говорится, продать жизнь. Онуфриевич, сосед по купе, держащий путь аж из Алма-Аты на Винничину и отягощенный ковром-паласом, старательно затолканным в нишу под самую крышу вагона и закамуфлированный мелкими торбами, мелко же дрожал и постанывал: “Боже ж мий, я ж уси гроши в нього вбухав… Як оти бисови диты виднимуть, то хоч пид откос стрибай…” И - вот он, знаменитый городок-местечко, где топили, говорят, коней (в чем топили? в грязи, кончно, по уши, в чем же еще), вот он, славный Конотоп, ныне пограничный город. Поезд наш остановился и, похоже, надолго. Проводник: “Всем открыть купе! Приготовиться к таможенному контролю!..”

Законопослушные до посинения, мы с Онуфриевичем выложили паспорта на столик и сидим, как цуцики. Заходит один молодой, нестрашный такой, в штатском: “Предъявите, будь ласка, ваши докумэнты”. Вперегонки предъявили. “Шо вэзэтэ? Зброи, наркотыкив немае?” Мы хором: Н-н-ет!” Таможенник: “Видкрийтэ ящик”, - и пальцем на нижнюю полку. Я поднял крышку, он коротко глянул: пулемета нет, “калашников” не торчит, махнул рукой: закрывайте. Второй ящик не стал и открывать, глянул на вторые полки с матрацами, свернутыми в рулоны, пожелал счастливой дороги и- был таков! И - все! И никого больше не было, никаких таких страшных погранцов и мародеров в мундирах. И мы с Онуфриевичем разрядились жизнерадостно-нервическим смехом…

От Москвы до Киева - двенадцать часов, от Киева до Одессы - столько же. Ну а Бессарабия, которая тоже Украина (она успела побывать и Молдавией, и Румынией), там совсем рядом. Сын меня встретил, и через полтора часа мы были на месте.

Возмужал усатый мой сынок, со вздохом отметил я, а невестка Наталка - как бы это получше выразить - из розовой дивчины (бессарабское вино с молоком) превратилась, считай, в английскую леди. А вздыхал я, признаюсь вам по секрету, оттого, что возмужание сына произошло в основном за счет выпертых скул и подозрительно заострившихся челюстей, а Наташин аристократизм - за счет прозрачной бледности и некоторой, знаете ли вы, откровенно говоря, худобы…

С утра мы ринулись на базар. Черты всесветного Рынка и тут, в бессарабской глубинке, лезли в глаза: ряды торгующих весьма заметно сплотились-уплотнились, базарная площадь использовалась с двойным-тройным КПД, а в толчее покупателей - “пальцы веером” - тусовались упитанные парни с русскими рублями и долларами в руках, менялы. За сто наших тыщ они давали 32 гривни. Именно так - гривни, а не гривны (по-славянски), как я думал. Вот она, бледно-зелененькая, как моя невесточка, “ОДНА ГРИВНЯ Национальный Банк Украины 1992″, с одной стороны - руины Херсонеса, с другой - Владимир Великий в короне со крестом. Это бывшие сто тысяч карбованцев! А зовут ее, гривню, между прочим, рублем. Да, так все и зовут. - Почем сало? - Рупь пятьдесят… Копейки, маленькие такие, беленькие, легенькие, именно так и названы: копийки.

Насчет сала - как, сообразили? Да-да, вчетверо дешевле нашего! А то и поболе. Вот у меня в руке пятерочка, голубенькая с палевым, с одного боку - церковь в селе Субботове, а с другого, хотите верьте глазам своим, хотите - нет, сам Богдан Хмельницкий. Да, господа хорошие, тот самый Богдан, что в 1654 году-ропи в Переяславе “продал” Украину русскому царю. Интересно, думаю, как обходятся в быту без употребления вот этой пятерки те непримиримые хлопцы из “Руха” ли, из иных ли политических партий, что мажут памятники гетману, воссоединившему Украину с Россией, дегтем и дерьмом, а?.. За эту неброскую пятерочку можно купить аж три кила сала! И еще на сто грамм останется… Добрые гроши завелись на Украине…

Жаль, не у всех только они завелись. Вот сын мой - яркий пример. Сварщик четвертого разряда, он третий год не может с помощью своей, казалось бы потребной, профессии прокормить “огромную” свою семью из двух человек. Работал на заводе ячеистого бетона, завод встал. Перешел на медикоинструментальный - и тот свернулся. Года два назад оформился на “Радиодетали”. Но кому они сейчас нужны, те детали, если все наше радио - приемники, магнитофоны и пр, - импортное? Соответственно и зарплату там “завязали” платить. Во всяком случае, рабочим. Мемсяцами сын, числясь на том заводе, сапожничал на дому, пробовал сунуться в коммерцию, получил неслабо по носу, еле расплатился и - наконец-то! - определился. От завода отпочковался цех ширпотреба. Сия продукция, не правда ли, без потребителя не останется?! Ну и без сварщика в этом деле - некуда. Так ведь? Вот скажите, друзья, разве ж не так, а?.. Я почему все время спрашиваю - да потому, что с мая, более полгода уже, не платят и там ему зарплату. Не платят, и все! Хоть ты лопни. Как же так, спрашиваю, ширпотреб же, разве ж он не находит сбыта, а?.. Сын пожимает плечами: дескать, это не мое телячье дело, я не лезу в тайные соображения “верхних людей”. Зачем же ты там работаешь?! - Поражаюсь я. И сын серьезно так ответствует: есть, мол, батя, смысл. Я выпучиваю глаза: - К-а-к-о-й??? Сын грустно подтверждает: есть. Чувствую: саркаментальная тайна. Но, Боже, как хочется узнать! И я допытываюсь день, второй… А у меня всего-то было пять деньков. На третий день, опустив глаза, сынок мой тридцатилетний поведал мне, словно о стертой в дневнике двойке, о том, что начальство его мелкосерийного производства, ширпотребного того цеха дозволяет ему брать металл… Брать, понимаете?.. Правильно понимаете: воровать. Ага, тащить с завода, переть, свистеть, тибрить, лямзить и т.п… И что он делает дальше с тем металлом, с той листовой сталью? Он действительно тащит ее к себе во двор, как правило, ночью тащит, как правило, безлунной, чтоб не блестела. А затем в деревянном сарае (с риском, заметьте, для жизни своей и всего двора) варит большие такие цилиндры, на 60 и 100 литров. Потом идет по хозяйственным магазинам и покупает тэны, смесители, гайки, болты-винты и прочую мелкую арматуру-фурнитуру и сотворяет изо всего этого электротитаны. Три-четыре штуки в месяц. В комиссионном хозмаге с него берут 10% “за комиссию”, а 24% берет “дорогая и любимая” налоговая инспекция. Результат: на хлеб хватает, правда, без масла, тем более без икры. Кстати, маленькая такая загадка: наша, дальневосточная лососевая икра там, за 12 тысяч километров отсюда, дешевле почему-то, чем тут…

Если бы сын мой и металл покупал за свои, подумалось мне, труд его оказался бы чисто мартышкиным. И еще подумалось: да точно так же ведь и у нас, в России, давят, самым натуральным образом давят ремесленника. Вместо всяческой поддержки. Зато всяких комитетов “поддержки малого и среднего бизнеса” навалом! Между прочим, именно засильем чиновничества, бюрократии характеризуется страна, находящаяся в упадке. Кто-то из восточных сказал: страна на подъеме рождает певцов и геров, страна в упадке - пыль и много начальства…

Вспомнил я об этом одном из одноклассников своих, который, как я слышал, забурел-разбогател, собственный “шоп” завел, “крамныцю” по-украински. Разыскивал я его, глядь - а “крамныця”-то хозяйственная. Привел к нему сына, и шоповладелец, деловито повыспросив всякие электротитанические ТТД, авторитетно “выдал”: волоки, мол, свои титаны, хлопчик, прямо ко мне, обойдемся, я думаю, без налоговой, н-да, а почем буду продавать их я, то не твоя головная боль… На том и по рукам ударили. Все довольны, а я - больше всех…

В моем бессарабском дестве было у меня два самых больших друга - Витька и Юлька, Юлиан. Три мушкетера - так нас звали, мы были не-разлей-вода. Их судьбы тоже ну очень показательны! Юлька, отработав 20 лет в КБ крупнейшего судостроительного завода в Севастополе, создав уникальные плавкраны грузоподъемностью от 100 до 1600 тонн “Богатырь”, “Витязь” и др., будучи соавтором еще и оригинальных плавбурустановок для арктических морей, имея более 30 авторских свидетельств на изобретения и промышленные образцы, работал последнее время на том же заводе, где и сын мой, но в отличие от него уволился и сейчас занимается частным извозом на своем “жигуленке”, припевая: “Бьюсь, как рыба…” Витька, лет тридцати отработав в Одессе на заводе прессов токарем, разумеется, самого высшего разряда (он мог выточить на своем станке и полутонный шнек для пресса-гиганта, и иглу для шприца, выражаясь фигурально), нынче, как подавдляющее большинство рабочих означенного завода, оказался на улице. Завод, поставляющий пресса в Америку и Европу, непонятно отчего перестал вдруг поставлять и свернулся побитым ужом. Ну а Витька мой, чтобы выжить, встает теперь ежедневно-еженощно - в три часа ночи, в четыре утра, мчится на знаменитый Привоз, покупает там у крестьян из окрестных сел картошку, огурцы, лук, помидоры и на пару с женой весь божий день потом торгует в розницу. Доход - 10-15 гривень. Не разжиреешь, но с голоду не помрешь. Особенно если питаться салом. Вот такие, друзья, пироги на щирой Украине пекутся…

ВIДБИВНА

Проявила мала донька цiкав icть дитячу:

- Коли, мамо, будем iсти вiдвивну свинячу?

- Та вже скоро, - каже мати, - iстимо з корита,

Так будуть картоплю звати, у свинi вiдбиту.

Эти стихи принадлежат моему старинному другу, украинскому поэту, живущему ныне в Киеве. На обратном пути я к нему и заехал погостить. Он намного старше, но у меня книжки выходили в свет сравнительно регулярно, его же, также писавшего и прозу, держали в черном, как говорится, теле. Он числился (страшно сказать!) врагом народа. ОУНовцем (ОУН - организация украинских националистов), за что и отбухал в Сибири двенадцать долгих лет. Причем, в ОУНовцы он был зачислен за две или три строчки совершенно на сегодняшний взгляд стихов: что-то там про вильну нэньку Украину…

Поставьте на его место себя, и тогда, надеюсь, вы другими глазами будете смотреть на моего друга. Естественно, в самой потаенной глубине души он затаил смертельную обиду на “москалей”. И вот мы, приняв по чарке (не виделись пять лет), ведем неспешную “розмову” про то да про се. Про дела литературные, в основном. И вдруг он говорит: ну, не тебе же объяснять, до чего богат и мелодичен, напевен украинский язык, мы же с тобой бок о бок столько лет прожили на Украине. Я с радостью соглашаюсь, рассказываю, как у себя на Дальнем частенько поем мы украинские песни. Большой русский поэт, всю жизнь проживший на Украине, Борис Чичибабин говорил: “И мне без песен украинских (не быть, не жить, не умирать)”. Друг мой, приняв на душу бальзам, между тем продолжает: ну а что вот хорошего в русском языке, “великом, могучем, свободном”, что в нем такого великого? И что уж такого бессмертного на нем написано? Да ничего!..

На какое-то мгновение я потерял дар речи. Поймал рукой отвисшую челюсть и с трудом, захлебываясь и моргая, стал называть имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского…

Нет, ребята, невольно мелькнуло в голове, вы все тут, видать, маленько тронулись на почве “незалежности”. Ради Бога, выращивайте себе чудесное и, главное, такое недорогое сало, делайте “самостийну” вкусную “горилку з перцем”, слагайте на радость всему миру прекрасные стихи и песни и давайте будем петь их в дружных застольях, только не надо, пожалйста, не надо так… Нельзя же хвалить свое, хуля чужое. К тому же, не совсем, на поверку, и чужое-то, ох, не совсем. Или даже - сосем не…

Поезд “Киев-Москва”, набирая ход, вошел в туннель. Я стоял у окна, прощаясь с красавцем Киевом. И увидел в желтом свете подземелья на стене туннеля размашистую надпись огромными буквами: СМЕРТЬ КАЦАНАМ! Тонким фломастером кто-то перечеркнул ту поганую лозунговую писанину и мелко что-то понизу начертал, что прочесть в подслеповатом свете было невозможно. И вспомнил я, что друг показывал мне бумажку со списанным им с какой-то другой стены еще более мерзким лозунгом обратного содержания: что-то об “украинских свиньях”, призванных, дескать, “пахать” на великороссов.

Господи, взмолился я, помоги этим бедным стенописателям немножко поумнеть и не брать на душу чужого греха - великого греха политиков-словоблудов, разжигающих ненавсить, зависть, кровную вражду между братьями!..

И еще хочется послать “спасибо” на тот свет Никите Хрущеву - за Крым, ставший ныне наливным яблоком раздора. Привез я с собой домой на память бумажную гривню, ну и вот дивлюсь я на гривню “та й думку гадаю”: не зря ж тут намалеваны эти вот “руины Херсонеса”, что рядышком с Севастополем расположены. Это ж ведь вроде напоминания “кацапам”, так, на всякий случай: хоть и руины, но - Украины! Не ваши, а н а ш и, да-да-да!!! Так и слышится это “да-да-да”, не без злодарства адресованное политикам вроде Лужкова… Господи, снова молюсь, помоги и этим, вразуми их, образумь, окороти…

Стихотворение Бориса Чичибабина называется “А я живу на Украине”. Вот из него немного:

В свой дух вобрав ее природу,

ее простор, ее покой,

я о себе не думал сроду -

национальности какой,

но чуял в сумерках и молньях,

в переполохе воробьев

у двух народов разномовных

одну печаль, одну любовь.

У тех и тех одни святыни,

один Христос, одна душа.

И я живу на Украине,

двойным причастием дыша…

Иной из сытых и одетых,

дав самостийности обет,

меж тем давно спровадил деток

в чужую даль от здешних бед.

Приедет на день, сучий сыне,

и разлагольствует о ней…

А я живу на Украине,

на милой родине моей…

И я тоски не пересилю,

сказать по правде, я боюсь

за Украину и Россию,

что разорвали свой союз.

Откуда свету быть при тучах?

Рассудок меркнет от обид,

но верю, что в летах грядущих

нас Бог навек соединит…

Б. МИСЮК.